Содержание

Вступление

  1. Роль усадебного образа жизни в истории и культуре России
  2. Историческая и культурная ценность усадьбы Золино. Степень изученности. Источники и литература

Глава I

Предыстория усадьбы Золино

Глава II

  1. Золотой век русской усадьбы. Формирование национальной садово-парковой культуры в контексте европейской традиции паркового искусства
  2. Исторические рамки золотого века русской помещичьей усадьбы

Глава III

Традиция пейзажного парка в России и особенности садовой философии

Глава IV

Описание садово-паркового ансамбля Золино-Никольское на рубеже XVIII–XIX веков

Глава V

Идеи романтизма в пейзажном парке

Глава VI

Дворянское гнездо семьи Алмазовых

Глава VII

  1. Ностальгия по дворянской усадьбе во второй половине XIX века
  2. Буржуазный этап в развитии русской усадьбы

Эпилог

Приложения

  1. Энциклопедическое приложение
  2. 2. Библиография
  3. 3. Искусствоведческая литература
  4. 4. Историко-архивные материалы
  5. 5. Литературное приложение
Foliant A3_corr_v1.4.qxd Foliant A3_corr_v1.4.qxd

ВВЕДЕНИЕ

1. Роль усадебного образа жизни в истории и культуре России

Дворянская культура России знакома нам, прежде всего, по литературным произведениям русских классиков. Действие романа «Война и мир», особенно «мирной» его части, происходит преимущественно в московских усадьбах. Добрая половина чеховских рассказов и все без исключения его пьесы описывают жизнь и быт провинциальных дворянских вотчин. Любовные драмы, споры и дуэли тургеневских отцов и детей совершаются на фоне их «дворянских гнезд».

Михайловское, Ясная Поляна, Кусково, Никольское-Черенчицы – эти названия рождают образ уютного семейного дома, где поселилось вдохновенье. Но, несмотря на обилие описаний, знакомых с детства, усадебная атмосфера остается загадочной и непостижимой, всегда сохраняет привкус тайны. Кажется, там течет совсем иная, тихая, медленная сосредоточенная жизнь. Меланхоличные романтические мечтания и страстные романы – место им найдется именно здесь.

Быт, повседневность дворянских усадеб, подробности частной жизни – неизвестная, неизученная область истории. Словно мы только издали можем увидеть барский дом, пройти запустелым садом, мельком увидеть хозяев, лица которых покажутся знакомыми и, не скзавши с ними ни слова, удалиться. Из нашего времени их жизнь эта кажется сном.

«Однажды, возвращаясь домой, я нечаянно забрел в какую-то незнакомую усадьбу. Солнце уже пряталось, и на цветущей ржи растянулись вечерние тени. Два ряда старых, тесно посаженных, очень высоких елей стояли, как две сплошные стены, образуя мрачную, красивую аллею. Я легко перелез через изгородь и пошел по этой аллее, скользя по еловым иглам, которые тут на вершок покрывали землю. Было тихо, темно, и только высоко на вершинах кое-где дрожал яркий золотой свет  и  переливал  радугой  в  сетях  паука. Сильно, до духоты пахло хвоей. Потом я повернул на длинную липовую  аллею. И тут тоже запустение и старость; прошлогодняя листва  печально шелестела под ногами, и в сумерках между деревьями прятались тени. Направо, в старом фруктовом саду, нехотя, слабым голосом пела иволга, должно быть, тоже старушка. Но вот и липы кончились; я прошел мимо белого дома с террасой  и с мезонином, и передо мною неожиданно развернулся вид на барский двор и на широкий пруд с купальней, с толпой зеленых ив, с деревней на том берегу, с высокой узкой колокольней, на которой горел крест, отражая в себе заходившее солнце. На миг на меня  повеяло  очарованием  чего-то  родного, очень знакомого, будто я уже видел эту самую панораму когда-то в детстве. А у белых каменных ворот, которые вели со двора в поле, у старинных крепких ворот со львами,  стояли  две  девушки. Одна из них, постарше, тонкая, бледная, очень красивая, с целой копной каштановых волос на голове, с маленьким упрямым ртом, имела строгое выражение и на  меня  едва обратила внимание; другая же, совсем еще молоденькая – ей было 17–18 лет, не больше – тоже тонкая и бледная, с большим ртом и с большими глазами, с удивлением посмотрела на меня, когда я проходил мимо, сказала что-то по-английски и сконфузилась, и мне показалось, что и эти два милых лица мне давно уже знакомы. И я вернулся домой с таким чувством, как будто видел хороший сон».

А. П. Чехов «Дом с мезонином»

Да, здесь вырастала великая русская литература, но сама культура помещичьей жизни – архитектура, садово-парковое хозяйство, убранство домов, этикет – это те драгоценные детали, без которых картины прошлого не воссоздать.

Увы, настоящий интерес к этой культуре возник слишком поздно, в то время, когда она начинала исчезать. Ее закат воспринимался как тихий, естественный уход мира вещей, особого уклада и распорядка жизни. И этот уход ощущали не только владельцы имений, но и люди, наблюдавшие за усадебной жизнью со стороны. Пожалуй, острее всех в русской литературе боль утраты выразил А. П. Чехов пронзительным повествованием о гибели вишневых садов.

В конце XIX века к быту русской усадьбы проявляют интерес ученые, делающие попытки научных описаний старых имений. Однако история оказалась беспощаднее времени: накануне революции поместья уже повсеместно пылали пожарами крестьянских бунтов, а пламя революции и вовсе не пощадило «мелочей прошлой жизни».

Немногочисленные искусствоведы-энтузиасты спасли только самое важное: в музеи и коллекции попадали шедевры первой величины, под охраной государства оказалось лишь несколько усадеб, связанных с именами выдающихся писателей и художников. Целостная картина усадебной жизни была разрушена «до основанья».

Сегодня нам хорошо известны крупные усадебные комплексы и их владельцы – наиболее  яркие представители дворянской культуры: великие писатели и поэты, выдающиеся государственные деятели, военные и полководцы, с именами которых неразрывно связаны их родовые поместья.

Но эти единичные примеры не так много говорят нам о традиции в целом. Обычные непримечательные поместья, символом которых может служить «дом с мезонином», составляли большую часть поместного землевладения и сформировали образ жизни, культурное поле, к которому в конце XIX века приобщились буржуазия и интеллигенция. Неслучайно, пытаясь воссоздать целостный образ русской культуры, такие авторитетные мыслители, как Ю. М. Лотман и Д. С. Лихачев очень много внимания уделяли среде обитания дворян и помещиков, восстанавливали историю отдельных поместий. Но вообще этот пласт русской культуры пока практически не исследован, он остается маняще-таинственным, будто русская Троя, ждущая своего Шлимана.

2. Историческая и культурная ценность усадьбы Золино. Степень изученности. Источники и литература

Золино, еще в советское время признанная историческим и культурным памятником, принадлежит именно к таким, «срединным поместьям». Ее уникальность пробудила пристальный интерес искусствоведов, историков, архитекторов, что позволило восстановить исторический облик усадьбы.

Ее центром был построенный во второй половине XIX века деревянный дом на кирпичном цоколе, отштукатуренный «под камень». Со стороны парадного двора центр дома подчеркивал мезонин, увенчанный треугольным фронтоном. Боковые крылья были выделены прямоугольниками трехчастных окон. Декор фасадов образовывали пилястры, наличники, профилирующие карнизы. Архитектурный стиль – эклектика с элементами позднего классицизма. Тогда же был разбит парк и устроены пруды. В целом Золино – яркий пример для подмосковного усадебного строительства второй половины XIX века.

История усадьбы не изучена в полной мере, однако для такого исследования и даже для написания полноценной монографии о ней уже достаточно литературных и архивных источников. Владельцы усадьбы принадлежали к известным дворянским родам. Сохранившиеся в архивах фотографии, документы, справочники и родословные книги помогут восстановить хронологию истории Золино, а воспоминания, письма и дневники наполнят ее «человеческим» содержанием, сделают более понятной жизнь ее обитателей.

О Золино его хозяевах уже немало написано историками, учеными и искусствоведами, найдено немало документов. Попытаемся собрать все это воедино и хотя бы в первом приближении восстановить историю формирования усадебного комплекса в непосредственной связи с историей владельцев усадьбы.

ГЛАВА I

Предыстория усадьбы Золино

Под сень черемух и акаций

От бурь укрывшись наконец,

Живет как истинный мудрец,

Капусту садит, как Гораций…

А.С. Пушкин «Евгений  Онегин»

«При слове “усадьба” нам обыкновенно рисуется белокаменный дом екатерининского или александровского времени, тенистый сад, “храмы Любви и Дружбы”, мебель карельской березы или красного дерева. Но ведь и до Екатерины, и даже в дореформенной Руси была помещичья жизнь, были деревенские дома, обитаемые князьями и боярами».

Барон Н. Н. Врангель

Историческая уникальность Золино заключается в том, что это одна из старейших усадеб России. Все исторические периоды существования вотчин, родовых гнезд русского дворянства оставили здесь свой след.

История Золино начинается в то время, когда в Москве и вокруг нее появляются первые поместья. В XVI веке великие князья и цари раздают небольшие владения своим служилым людям. При царе Михаиле Романове, после отражения Польской интервенции 1618 года, многие поместья, предоставляемые на время службы, были переведены в категорию вотчин и стали передаваться по наследству. Именно тогда возникают «дворянские гнезда», где росли, воспитывались поколения аристократов и мирных помещиков.

Возникновение Золино связывают с княжеской фамилий Пожарских, а первым владельцем считается генерал С. А. Всеволожский. Из документов 1766 года известно, что сельцо Мальцево с деревнями Золино и Опрятово находилось в совместном владении полковника Сергея Ивановича Байкова, капитана Алексея Васильевича Беклемишева и гвардии капитан-поручика Афанасия Костюрина.

В Мальцево было два ветхих деревянных господских дома. В деревне Золино, состоявшей из 18 дворов, числилось 147 душ. Из них за Байковым было 20 мужских и 24 женских, за Беклемишевым – «крестьянских четыре двора в них мужеска полу пять женска полу пять же душ».

Мы не знаем, были ли владельцы сельца Мальцево родственниками или, получив здесь небольшие поместья за государеву службу, оставались лишь добрыми соседями. Но так или иначе на память приходят строки Пушкина из «Капитанской дочки»: «Вскоре потом Петр Андреевич женился на Марье Ивановне. Потомство их благоденствует в Симбирской губернии. В тридцати верстах от*** находится село, принадлежащее десяти помещикам». Как  повествование  Пушкина обрывается на этом сообщении, так и история трех помещиков сельца Мальцево не находит дальнейшего продолжения. Что стало с ними самими и их потомками – неизвестно. Фамилии владельцев земель в период с 1770 по 1800 не установлены.

С 1770 по 1800 год имение Золино было частью соседнего, более крупного поместья Демьяново, принадлежавшего в это время семье Наумовых, а затем Римских-Корсаковых. Генерал-майора и кавалер Николай Петрович Высоцкий получил Золино по разделу наследства своей жены Марии Ивановны Высоцкой, урожденной Наумовой.

По имени начавшего переустройство усадьбы Николая Петровича, она получает название Золино-Никольское. В 1800 году здесь уже построен новый господский дом, а на безымянном ручье вырыт пруд. Самым старым дубам, сохранившимся в парке, около 200 лет.

Н. П. Высоцкий разбил усадебный парк в соответствии с установленной модой и эстетическими взглядами своего времени, которые мы рассмотрим ниже.

ГЛАВА II

«Вчера я поехал на виллу в Карреджи, не для того

чтобы возделывать свои поля, но свою душу. Приезжай к

нам, Марсилио, и поскорее. Возьми с собой нашу книгу Платона».

Козимо Медичи

1. Золотой век русской усадьбы. Формирование национальной садово-парковой культуры в контексте европейской традиции паркового искусства

Истоки формирования русской национальной школы садового искусства связаны с петровскими временами. Все началось с приобщения к западным традициям и проходит те же этапы, что и российская культура в целом.

1) Первая половина – середина XVIII века – петровское и елизаветинское барокко.

2) С середины XVIII века – классицизм, расцвет русской усадьбы, ее «золотой век».

3) Первая половина – середина XIX века – эпоха позднего классицизма и романтизма.

4) Вторая половина XIX – начало XX – время эклектики и модерна.

Петр I придает большое значение парковому строительству как символу материального и идейного величия. Вначале для возведения садов он приглашает западных садовых архитекторов, а затем открывает школы садоводства, где обучаются русские мастера.

Первая волна паркового строительства в России испытала мощное влияние голландской барочной традиции. Ее основной чертой было обилие в садах цветов и фонтанов, которые, как правило, располагались на террасах, а террасы разделялись на зеленые кабинеты, каждый из которых был отделен балюстрадами. Дворец обычно находился в углу сада и, чтобы не нарушать гармонию вида, закрывался деревьями. Однако потребность в парадности и представительности дворцовых резиденций все-таки сделала излюбленным образцам для русской знати регулярные французские парки.

Наиболее ясно идеи классического французского сада воплотились в творчестве паркового архитектора Ленотра, автора версальских садов. В отличие от голландской традиции, для французов дворец является центром парковой композиции, при планировке используются ровные рельефы без уступов, а широкая центральная аллея задает осевое деление сада, обе части которого  симметричны.

Большое значение во французских садах приобретают партеры, широкие аллеи и далекие перспективы. Водные партеры при отсутствии балюстрад становятся зеркалами парка, как, например, в том же Версале. Сын своего времени, слуга короля, Ленотр в стремлении выразить недосягаемость высочайшей персоны придал французской королевской резиденции дух исключительной грандиозности. Глубокие множественные перспективы открывались системой аллей, которые расходились из одной точки, как лучи солнца. Такая торжественная, грандиозная организация пространства оказалась наиболее подходящим средством выражения принципов абсолютизма.

Русские парки первой половины XVIII века с их далекими перспективами и широкими аллеями поражают «версальским» величием. Они же умиляют голландским обилием цветов, водными потехами и затеями.

Царскосельский сад, Петровский нижний сад в Петергофе, Летний сад начинались в «голландском духе». Впоследствии понятие «голландский сад» стало пониматься как небольшой сад вблизи дома, который занял свое место в системе романтических садов русских усадеб XIX века.

Однако, как писал в своих знаменитых «Садах» Жак Делиль, один из идеологов нового паркового устройства, «Ленотр величием природу победил, Но долго видеть блеск глазам не хватит сил».

В 1770–1780-х годах в русском садово-парковом искусстве происходит резкий стилистический поворот. Он связан с отказом от «регулярного» и утверждением «живописного, пейзажного» начала, что также, продиктовано общеевропейскими тенденциями. Упадок абсолютизма, воплощением которого в парковом искусстве были французские регулярные сады, выдвигает на авансцену оппозиционно настроенную буржуазию и то дворянство, которое противопоставляет роскоши королевских дворцов идеалы простоты, разумности, естественности. Возведенные в первой трети XIX века английские пейзажные сады связаны с идеологией английского либерализма и программой партии вигов, выступавшей против королевской тирании. Свободная от человеческого насилия природа ассоциируется со свободой духовной.

Большое влияние на облик пейзажного парка оказали и ставшие модными в XVIII веке путешествия. Теперь у романтически настроенного владельца парка было где «материализовать» свои  впечатления, воспоминания, восхищение экзотическими «заморскими» видами и памятниками. Так здесь появляются рукотворные «античные руины», «средневековые развалины», русские «кедры, сосны, ели» и даже уголки садов Китая, которые отличались ярко выраженным ландшафтным характером.

«Китай нас поразит и странностью растений,

И необычностью затейливых строений,

Изгибом мостиков, и пагод высотой,

Фарфором, росписью и красок пестротой».

Жак Делиль

В 1719 году в Туинкемне, что близ Лондона, влиятельный английский поэт Александр Поп устроил первый в истории «пейзажной революции» символический сад. Его призыв «во всем советоваться с Гением места» оказался основополагающим для идеологии английского парка.

Пейзажный сад связан с характером местности. Он был полон точек, откуда открывались виды для созерцания зеленых лужаек, густых лесных массивов и живописно растущих групп деревьев, в которых появляются храмы, беседки, монументы, мостики и деревенские хижины, являющиеся романтическим символам (храм Любви, алтарь Дружбы). Отдельные уголки сада получали аллегорическое истолкование. Даже направления дорожек и течение ручьев должно было навевать те или иные ассоциации. Это предоставляло огромные возможности для выражения индивидуальных вкусов, пристрастий и человеческих чувств, так что садовник воспринимается как художник. «Все искусство садоводства есть пейзажная живопись», – говорил А. Поп.

Однако, подражая природе, создатели пейзажных парков ставили искусство выше, они выбирали в природе «лучшее» для составления «превосходного», поэтому неслучайно пейзажный парк отождествляется романтиками с Аркадией.

Foliant A3_corr_v1.4.qxd

Было в этом отождествлении и осознание того, что хозяин сада, планируя и строя его по своему изволению, становится богом-творцом собственного рая. А в рае, устроенном в соответствии с желаниями и вкусами творца этого интимного, но и распахнутого в мир, открытого созерцанию пространства, можно было быть только бесконечно счастливым.

Конечно, не все так просто, и ирония заключалась в том, что строительство собственной Аркадии было попыткой не вернуть, а лишь восстановить навсегда утерянный рай, вообразить его «во плоти».

Описывая Эдем, Дж. Мильтон за образец берет именно современные ему сады и парки так, что его книгу можно считать не утопической фантазией, а достоверным документом и даже практическим руководством по ведению приусадебного хозяйства.

«Продолжая путь,

Он под конец достигнул рубежа

Эдема, где отрадный Рай венчал

Оградою зеленой, словно валом,

Вершины  неприступной плоский срез.

Крутые склоны густо поросли

Кустарником причудливым; подъем

Сквозь дебри эти был неодолим.

Вверху в недосягаемую высь

Вздымались купы кедров, пиний, пихт

И пальм широколистых; пышный зад

Природный, где уступами ряды

Тенистых кроя вставали друг за другом,

Образовав амфитеатр лесной,

Исполненный величия; над ним

Господствовал зеленый Райский вал;

Наш Праотец оттуда, с вышины,

Осматривал окружные края

Обширные, простертые внизу.

За этим валом высилась гряда

Деревьев дивных, множеством плодов

Унизанных; в одно и то же время

Они плодоносили и цвели,

Пестрея красками и золотясь

Под солнцем, что на них свои лучи

Лило охотней, чем на облачка

Закатные, сверкало веселей,

Чем  на дуге, воздвигнутой Творцом,

Поящим  Землю. Чудно хороша

Была та местность! Воздух, что ни шаг,

Все чище становился и дышал

Врагу навстречу ликованьем вешним,

Способным все печали исцелить,

За исключением лишь одного

Отчаянья…

В раздумье Сатана, замедлив шаг,

К подъему на крутую эту гору

Приблизился: дороги дальше, нет,

Деревья и кусты переплелись

Ветвями и корнями меж собой

Столь густо, что ни человек, ни зверь

Пробиться бы сквозь чащу не могли.

Лишь  по другую сторону горы

Вели врата единственные в Рай

С востока…

Он глянул вниз и удивился вновь

Щедротам, сотворенным для людей.

Сокровища Природы  на таком

Пространстве малом все размещены;

Казалось – это Небо на Земле…

Я лучше расскажу, –

Достало бы уменья! – как ручьи

Прозрачные, рожденные ключом

Сапфирным, извиваясь и журча,

Стекают по восточным жемчугам

И золотым пескам, в тени ветвей

Нависших, все растения струей

Нектара омывая, напоив

Достойно украшающие Рай

Цветы, что не Искусством взращены

На клумбах и причудливых куртинах,

Но по равнинам, долам и холмам

Природой расточительной самой

Разбросаны; и там, где средь полей

Открытых греет Солнце поутру,

И в дебрях, где и полднем на листве

Лежит непроницаемая тень.

Прекрасные, счастливые места,

Различных сельских видов сочетанье!..

Между рощами  луга

Виднеются, отлогие пригорки,

Где щиплют нежную  траву стада.

Вот холм, поросший пальмами, и дол

Сырой, в тысячекрасочном ковре

Цветов, меж ними – роза без шипов.

А там –  тенистых гротов и пещер

Манит прохлада; обвивают их

Курчавых лоз роскошные сплетенья

В пурпурных  гроздахгроздях; падая со скал

Каскадами, струи гремучих вод

Ветвятся и сливаются опять

В озера, что, подобно зеркалам

Хрустальным, отражают берега,

Увенчанные миртами. Звенит

Пернатый хор, и дух лугов и рощ

Разносят ветры вешние, звуча

В листве дрожащей».

Джон Мильтон «Потерянный Рай»

Именно пейзажные парки позволяют сблизиться искусству садов с поэзией, живописью и философией. Традиция пейзажных садов связана с творчеством английских живописцев Джошуа Рейнольдса, Томаса Гейнсборо, Самуэля Джонсона и Босвела. Уэльские барды Т. Грей и Оссиан Дж. Макферсон «пели» поэтические пейзажи своей страны. Пейзажная поэзия как вид поэтического творчества присутствует у Вильяма Водсворда и Дж. Киста. В созвучии с садовым мироощущением развивается в XVII–XVIII вв. философская мысль. Психологические теории восприятия Юма имели большое значение для садоводов и живописцев. «Ассоциации идей» Дж. Локка перекликается с «ассоциацией аффектов и настроений», которые создавали настроение в парке, ставшем в романтический период главным.

2. Исторические рамки золотого века русской помещичьей усадьбы

До середины XVIII века в среде русского дворянства господствовал стереотип, что «ничего так не смешно, как дворянин, живущий в деревне, ничего так не приводит в страх благородство, как печальная необходимость, принуждающая удалиться от двора, жить в деревне и упражняться в земледелии[Н1] ».

В деревне принято было скучать:

«Два дня ему казались новы

Уединенные поля,

Прохлады сумрачной дубровы,

Журчанье тихого ручья;

На третий роща, холм и поле

Его не занимали боле;

Foliant A3_corr_v1.4.qxd Foliant A3_corr_v1.4.qxd

Потом уж наводили сон;

Потом увидел ясно он,

Что и в деревне скука та же,

Хоть нет ни улиц, ни дворцов,

Ни карт, ни балов, ни стихов.

Хандра ждала его на страже,

И бегала за ним она,

Как тень иль верная жена».

А. С. Пушкин «Евгений Онегин».

Однако «скука» в скорости сменится «меланхолией», уединенные мечты станут стилем жизни, а в усадьбу переместятся и проза, и поэзия, и быт, и страсти дворянства. Революцию эту инициируют, однако, сверху.

Золотой век русской культуры был подготовлен Манифестом «О вольности дворянства» 1762 года. Русская аристократия превращается в независимую от государства ответственную структуру правящей элиты – на всей территории Империи, в каждой губернии. Конечно, Дворянские собрания в Москве и Петербурге обладали особым статусом. Но нравы и этикет в жизни провинциального помещика, правда, с опозданием в десятилетия, торопились за столичными. К концу XVIII века, под непосредственным влиянием эстетики сентиментализма и архитектурных исканий классицизма, сложился канонический образ «дворянского гнезда».

Но прежде ввести «новую моду на деревню» взялись на самом высоком уровне. Не в приказном порядке, скорее – путем внушения, увещевания и обращения к здравому рассудку. В 1757 году Императорская Академия наук открыла в своем журнале тему «земледельства». В июньском номере появилось сочинение «О беспорочности и приятности деревенской жизни», в котором с помощью многочисленных переводов из Горация и других «древних» доказывается в духе классицизма, что «из всех человеческих упражнений, не возносящихся непосредственно к Богу и правде, самое беспорочное есть поселянство и земледелие». Высочайшие призывы не остались тщетны, постепенно усадебный образ жизни получает широкое распространение и приобретает черты культурного явления.

«Здесь все, от скипетра и до посоха, только и мечтают о сельских развлечениях».

Герцог де Лирия

«Золотой век» вольного русского дворянства, продлившийся полстолетия, становится и «золотым веком» русской усадьбы. Устройство дома и парка при нем становится делом личного престижа. Образцами строительства, безусловно, служили царские резиденции, но более скромные средства, интересы и пристрастия хозяев, местные природные условия обуславливают многообразие решений парковых ансамблей вокруг столиц. Дворянская усадьба становится тем котлом, в котором сплавляются национальные и европейские традиции. Здесь формируется русская культура, неразрывно связанная в этот период с жизнью дворянского сословия.

Foliant A3_corr_v1.4.qxd Foliant A3_corr_v1.4.qxd

Глава III

ТРАДИЦИЯ ПЕЙЗАЖНОГО ПАРКА В РОССИИ И ОСОБЕННОСТИ САДОВОЙ ФИЛОСОФИИ

Период острого интереса к садово-парковому искусству в широкой дворянской среде совпал с модой на пейзажный парк, распространившейся в России во время правления Екатерины II. Парки Ораниенбаума (1762–1774) и Царского Села (с 1762) воссоздают достопримечательности парка Стоу, представлявшем собой образец «политической» английской усадьбы. В «английском вкусе» строятся Гатчинская мыза Г. Г. Орлова (1765–1785) и Павловск (1778–1776).

В Ораниенбауме геометрия аллей сохраняет строгую симметрию лабиринта, характерную для регулярного парка, но уже без центрального положения в парке дома. Постройки не властвуют над пейзажем, а подчинены ему. Здесь мы видим не парадный парк, а парк с камерным, интимным характером.

Мода на усадебное строительство, как отмечалось выше, распространялась в России «по высочайшему императорскому соизволению» через Академию Наук, которая с 1790 года выпускает справочники по садоводству. В 1778 году, когда начинается строительство Павловского парка, уже задуманного в пейзажном стиле, выходит перевод поэмы «Потерянный рай» Мильтона. Всего на десять лет позже, чем в Англии, в 1778 году в Петербурге издается труд Дж . Масона «Опыт о расположении садов». В 1799 году выходит на русском языке книга И. Г. Громана «Собрание новых мыслей для украшения садов и дач во вкусе Английском, Готическом, Китайском». Руководство в стихах Делиля «Сады, или искусство Искусство украшать сельские виды» («Les Jardins, au d’embellis», Paris, 1782) выдерживает в России три переиздания с 1804 по 1816 год. Выходят также книги русских ландшафтных архитекторов А. Т. Болотова, Н. К. Осипова, В. А. Левшина, И. Лемма и Н. А. Львова. Всё это свидетельствует о большом интересе общества к вопросам паркового строительства и их широком обсуждении.

Нельзя сказать, что русские архитекторы слепо следовали европейской моде, хотя они были прекрасно с ней знакомы, чувствовали философию садов и понимали парковую культуру как особое мировоззрение. Переводя в 1816 «Сады» Делиля, Александр Воейков дополнил ее описанием русских парков:

Foliant A3_corr_v1.4.qxd Foliant A3_corr_v1.4.qxd

«Пример двора священ вельможам, богачам;

Во всех родилась страсть изящная к садам:

В Архангельском сады, чертоги, и аллеи –

Как бы творение могущей некой феи,

За диво бы почли и в Англии самой».

В русской живописи этого времени пейзажные сады практически не нашли своего отражения, но с поэзией и литературой они связаны неразрывно.

В 1797 году в поэме «Развалины» Державин описывает прогулки Екатерины II в Царском Селе. Знаменитое описание Павловского парка представляет собой стихотворение «Славянка» В. А. Жуковского. И как они не похожи на «Прогулки по Версальскому парку с Королем-Солнце» – путеводитель по Версалю, написанный самим Людовиком XIV.

Частный помещичий сад также становится темой лирических стихов, к каковым можно отнести стихотворение Державина «Другу»:

«Пойдем севодни благовонный

Мы черпать воздух, друг мой! в сад,

Где вязы светлы, сосны темны

Густыми купами стоят;

Который с милыми друзьями,

С подругами сердец своих

Садили мы, растили сами:

Уж ныне тень приятна в них.

Пусть Даша статна, черноока

И круглолицая, своим

Взмахнув челом, там у потока,

А белокурая живым

Нам Лиза, как зефир, порханьем

Пропляшут вместе козачка,

И нектар с пламенным сверканьем

Их розова подаст рука.

Мы, сидя там в тени древесной,

За здравье выпьем всех людей:

Сперва за женский пол прелестный,

За искренних своих друзей;

Потом за тех, кто нам злодеи:

С одними нам приятно быть;

Другие же, как скрыты змеи,

Нас учат осторожно жить».

В 1800 году Н. М. Карамзин пишет стихотворение, не прославляющее сады святейших особ, а посвященное личным, интимным переживаниям поэта: «Меланхолия. Подражание Делилю». Делилю подражает и Жуковский в «Славянке», и Пушкин в своей «Деревне».

«Приветствую тебя, пустынный уголок,

Приют спокойствия, трудов и вдохновенья,

Где льется дней моих невидимый поток

На лоне счастья и забвенья.

Я твой: я променял порочный двор цирцей,

Роскошные пиры, забавы, заблужденья

На мирный шум дубров, на тишину полей,

На праздность вольную, подругу размышленья.

Я твой: люблю сей темный сад

С его прохладой и цветами,

Сей луг, уставленный душистыми скирдами,

Где светлые ручьи в кустарниках шумят.

Везде передо мной подвижные картины:

Здесь вижу двух озер лазурные равнины,

Где парус рыбаря белеет иногда,

За ними ряд холмов и нивы полосаты,

Вдали рассыпанные хаты,

На влажных берегах бродящие стада,

Овины дымные и мельницы крилаты;

Везде следы довольства и труда…

Я здесь, от суетных оков освобожденный,

Учуся в истине блаженство находить,

Свободною душой закон боготворить,

Роптанью не внимать толпы непросвещенной,

Участьем отвечать застенчивой мольбе

И не завидывать судьбе

Злодея иль глупца — в величии неправом.

Оракулы веков, здесь вопрошаю вас!

В уединенье величавом

Слышнее ваш отрадный глас.

Он гонит лени сон угрюмый,

К трудам рождает жар во мне,

И ваши творческие думы

В душевной зреют глубине».

Проявляют внимание к садам и русские мыслители:

«Высочайшим образцом высокого является природа, эта несметная громада несметных миров, носящая в недрах своих неистощимую полноту всепроникающей и вседвижущейся жизни. Мерой всей великости должна быть душа наша».

Н. А. Надеждин

Творчески осмысляют традицию английских парков русские садоводы:

«Согласить учение противоположных двух художников Кента и Ленотра, оживить холодную единообразность сию последнего, поработившего в угодность великолепия натуру под иго прямой линии, живыми и разнообразными красотами англицких садов, и поместить в одну картину сад пышности и сад утехи».

Н. А. Львов

Рациональная продуманность общей структуры парка проявляется не только в эстетической выразительности, но и в требовании комфорта, экономической и практической целесообразности. Заслуга выдающегося садового архитектора А. Т. Болотова состояла в том, что он привлек внимание к таким видам парка, которые в отличие от французских и английских отвечали бы реальным природным культурно-историческим условиям России и ее бытовым традициям. Рассуждая о том, как должен выглядеть обычный помещичий «натуральный парк», он главным образом заботится о практической стороне дела. Им высказываются идеи о возможности превращения лесного массива в «увеселительный лесочек», при устроении которого он советует не забывать о древней русской традиции зверинцев и системе просек.

Одной из характерных особенностей русских садов и парков, заметно отличающей их от западноевропейских, всегда было включение обширных участков густого леса, чащи в садовый ансамбль. Болотов рекомендует формировать «непроходимые» участки, разделяемые между собой полянами и другими открытыми участками парка. Это усиливает натуральность и создает особый фон. Опушки в таких случаях засаживаются по краям кустарником, а уже затем высокими деревьями. В целом идеи Болотова, несмотря на то, что сам он так же создавал сады для Екатерины II, ориентированы на скромные возможности простого «сельского хозяина».

Отечественная война и континентальная блокада привели к упадку усадебной культуры. Реформированная Петром Россия прожила полтора века. Молодая культура, рассыпалась и умирала, «золотой век» клонился к закату.

«Двенадцатый год тоже погубил немало. Помещики, спасавшиеся бегством в отдаленные свои деревни, оставляли в имениях то, чего нельзя было запрятать или увезти с собой. Во многих семьях до сих пор хранятся портреты дедушек и бабушек, «простреленные французской пулей». А сколько семейных реликвий погибло при пожарах, сколько дивной старой мебели пошло на растопку костров «озябшего корсиканца». Еще больше обстановок и целых усадеб уничтожено пожарами, так как известно, что Россия каждые три года сгорает дотла. А ведь даже богатейшие помещики возводили свои дома из дерева, как построено Архавнгельское, Останкино, Кусково».

Барон Н. Н. Врангель

После войны многие екатерининские вельможи и их потомки уже не в состоянии были расширять роскошные родовые поместья и искали только возможность сохранить их. Они пытались превратить усадьбы в доходное предприятие, использовать их в утилитарных целях. К 1830-м годам усадьбы начинают приходить в запустение.

«Осмотрев дом, Лаврецкий вышел в сад и остался им доволен. Он весь зарос бурьяном, лопухами, крыжовником и малиной; но в нем было много тени, много старых лип, которые поражали своею громадностью и  странным расположением сучьев; они были слишком тесно посажены и когда-то – лет сто тому назад – стрижены. Сад оканчивался небольшим светлым прудом с каймой из высокого красноватого тростника. Следы человеческой жизни глохнут очень скоро: усадьба Глафиры Петровны не успела одичать, но уже казалась погруженной в ту тихую дрему, которой дремлет все на земле, где только нет людской, беспокойной заразы».

И. С. Тургенев «Дворянское гнездо»

ГЛАВА IV

Описание садово-паркового ансамбля Золино-Никольское на рубеже XVIIIXIX веков

«Дерзай, Бог создал свет, а человек украсил».

Жак Делиль

«Вот краски, полотно, вот кисть, соображай:

Твоя природа! Сам рисуй и поправляй,

Но не спеши садить: смотри и замечая,

Учися украшать, Природе подражая».

В. А. Жуковский

Построивший дом и заложивший основу парка в Золино Николай Петрович Высоцкий – генерал майор и кавалер, был характерным представителем поколения екатерининских вельмож.

«При чтении старинных описаний России, составленных отечественными и заезжими путешественниками, ясно видишь, как высока была культура екатерининского века…

В устройстве помещичьих домов наиболее ярко выявились вкусы и мечты их обитателей. Действительно, эти дома, хотя и не имевшие исторических традиций, очень скоро становились родовыми гнездами, обживались и приобретали ласковый уют».

Барон Н. Н. Врангель

Для правильной оценки паркового ансамбля усадьбы Золино необходимо учитывать, что она не являлась единственной вотчиной своих владельцев. Кроме огромной усадьбы в Свиблово, Высоцкие владели расположенным рядом с Золино поместьем Кленково, в котором уже был сложившийся усадебный комплекс. Оба поместья, и Кленково, и Золино, были доходными крепкими хозяйствами, богатыми еловым и дровяным лесами, сенокосными и пашенными землями. Хозяйственная деятельность вынуждала Высоцкого проводить в Золино какое-то время, а стремление к привычной обстановке и тщеславие заставляли тогда многих богатых людей строить в деревне дома не хуже городских.

«У одного графа Толстого было два совершенно одинаковых дома: один – в Москве, другой – в деревне. Оба были сделаны совершенно одним манером: обои, мебель – словом, все как в одном, так и другом. Это для того, чтобы при переезде из Москвы в деревню не чувствовать никакой перемены».

Д. Д. Благово «Рассказы бабушки»

Возведение дома и парка в Золино, не являвшееся требованием житейской необходимости, свидетельствовало об экономическом подъеме поместья: Николай Петрович Высоцкий мог позволить себе построить еще один дом. А по приличиям того времени и в соответствии со статусом владельцев, дом не мыслился без парка.

Пруд, расположенный при въезде в усадьбу, уже является частью садово-паркового комплекса. Раскинувшись у подножия небольшого холма, утопающего в зеленом массиве деревьев, он формирует первый живописный вид. Его зеркало придает завершенность панораме. «Подвижные картины» меняются в зависимости от точки зрения. С дороги, ведущей в усадьбу, открывается вид на луга, уходящие до горизонта, на которых и сегодня живописно пасутся стада. Отражаясь в зеркальной глади, березовая аллея поднимается на вершину холма, сливаясь с зеленым массивом на его верхушке. У извилистого берега пруда изящно расположились группы кустарников.

В композиции садово-паркового комплекса Золино присутствуют черты как  пейзажного парка в «английском вкусе», так и регулярного французского парка. Традиция и мода переплелись в его ансамбле, определив самобытность усадьбы. По всей видимости, Николай Петрович Высоцкий, будучи человеком немолодым, придерживался достаточно консервативных взглядов, и, выбирая в качестве основы парка регулярность,  воплощал свою любовь к пышности и парадности екатерининской эпохи, но, следуя духу времени, сочетал ее с сентиментальной простотой и естественностью пейзажного парка.

Прямая перспектива подъездной березовой аллеи ведет к расположенному на холме зеленому массиву и заканчивается в глубине его овальным партером перед господским домом. Парадный партер с узорчатыми газонами, цветочными клумбами и кустарником был украшен статуями.

Можно предположить, что и ягодники, подчеркивающие опушку леса по обеим сторонам от въездной березовой аллеи, как рекомендовал Болотов, и фруктовый сад, расположенный недалеко от дома, с восточной стороны, уже существовали в этот период развития усадьбы. В саду сейчас сохранились единичные экземпляры яблонь, слив и вишни более поздней посадки.

«Лето-припасуха приближалось к концу; шло варенье, соленье, приготовленье впрок; отовсюду стекались запасы на зиму, из всех вотчин возами привозилась бабья натуральная повинность: сушеные грибы, ягоды, яйца, овощи и проч. Все это мерялось и присовокуплялось к запасам прошлых годов».

М. Е. Салтыков-Щедрин «Господа Головлевы»

Foliant A3_corr_v1.4.qxd Foliant A3_corr_v1.4.qxd

Господский дом с характерным для классических французских садов типом расположения анфиладных комнат, из которых открывался вид на партер, был центром осевой композиции парка. Партер являлся продолжением центральной оси, которая завершалась перешейком между двумя прудами, расположившимися симметрично по обеим сторонам. Стоит отметить, что перед нами не бассейны, а пруды: это, с одной стороны, элемент свободы в композиции, но с другой – у прудов не «капризные» берега, с извилистой береговой линией, а геометрически четкая прямоугольная форма. По описаниям они были обнесены балюстрадами, что все же делало их похожими одновременно и на бассейны регулярных парков и на живописно разлившиеся пруды с извилистыми берегами. Впрочем, пруд, с хозяйственной точки зрения, практичней. В нем можно разводить рыбу – карпы водятся в прудах и сейчас.

«К вечеру пошли всем обществом ловить рыбу. В пруде за садом  водилось много карасей и гольцов. Марью Дмитриевну посадили на кресло возле берега, в тени, постлали ей ковер под ноги, дали лучшую удочку; Антон, как старый, опытный рыболов, предложил ей свои услуги. Он усердно насаживал червяков, шлепал по ним рукою, плевал на них и даже сам закидывал удочку, грациозно наклоняясь вперед всем корпусом. Марья Дмитриевна в тот же день отозвалась о нем Федору Иванычу следующей фразой на институтско-французском языке: “Il n’y a plus maintenant de ces gens comme ca comme autrefois”[Н1] (“Теперь уже нет таких слуг, как бывало” (франц.)). Лемм с двумя девочками отправился подальше, к самой плотине; Лаврецкий поместился возле Лизы. Рыба клевала беспрестанно; выхваченные караси то и дело сверкали в воздухе своими то золотыми, то серебряными боками; радостные восклицания девочек не умолкали; сама Марья Дмитриевна изнеженно взвизгнула раза два. Реже всех бралось у Лаврецкого и у Лизы; вероятно, это происходило оттого, что они меньше других обращали внимания на ловлю и дали поплавкам своим  подплыть к самому берегу. Красноватый высокий камыш тихо шелестел вокруг них, впереди тихо сияла неподвижная вода, и разговор у них шел тихий. Лиза стояла на маленьком плоту; Лаврецкий сидел на наклоненном стволе ракиты; на Лизе было белое платье, перехваченное вокруг пояса широкой, тоже белой лентой; соломенная шляпа висела у ней на одной руке,  – другою она с некоторым усилием поддерживала гнутое удилище. Лаврецкий  глядел на ее чистый, несколько строгий профиль, на закинутые за уши волосы, на нежные щеки, которые загорели у ней, как у ребенка, и думал: “О, как мило стоишь ты над моим прудом!” Лиза не оборачивалась к нему, а смотрела на воду и не то щурилась, не то улыбалась. Тень от близкой липы падала на обоих.

И. С. Тургенев «Дворянское гнездо»

Планировка Золино-Никольского хорошо продумана и предусматривает как развернутые вовне сентиментально-сельские виды на луга, оживленные деревеньками на изгибах холмов, так и камерные идиллические пейзажи.

Из дома можно было наблюдать раскинувшийся на зеленой лужайке дуб на фоне водного зеркала, в котором отражалась стоящая на холме беседка. Соответственно, из беседки открывался вид на дом, расположенный за амфитеатром пруда в глубине зеленого массива. Дуб фиксировал средний план, а дом – дальний. Естественность этому идеалистическому пейзажу придавало чуть смещенное от центра партера расположение дуба.

Это дерево не было случайным элементом парка, ведь истинные герои романтических парков – старые деревья, особенно старые дубы. Способные пережить поколения, они – символ жизни и ее скоротечности – сажались для потомков, храня память о прежних хозяевах или событиях, становившихся со временем легендами.

«“Что он говорит?” – подумал князь Андрей. – “Да, об весне верно, подумал он, оглядываясь по сторонам. И то зелено все уже… как скоро! И береза, и черемуха, и ольха уж начинает… А дуб и не заметно. Да, вот он, дуб”.

На краю дороги стоял дуб. Вероятно в десять раз старше берез, составлявших лес, он был в десять раз толще и в два раза выше каждой березы. Это был огромный  в два обхвата  дуб с обломанными, давно видно, суками и с обломанной корой, заросшей старыми болячками. С огромными своим неуклюжими, несимметрично-растопыренными, корявыми руками и пальцами, он старым, сердитым и презрительным уродом стоял между улыбающимися березами. Только он один не хотел подчиняться обаянию весны и не хотел видеть ни весны, ни солнца.

“Весна, и любовь, и счастие!” – как будто говорил этот дуб, – “и как не надоест вам все один и тот же глупый и бессмысленный обман. Все одно и то же, и все обман! Нет ни весны, ни солнца, ни счастия. Вон смотрите, сидят задавленные мертвые ели, всегда одинакие, и вон и я растопырил свои обломанные, ободранные пальцы, где ни выросли они – из спины, из боков; как выросли – так и стою, и не верю вашим надеждам и обманам”.

Князь Андрей несколько раз оглянулся на этот дуб, проезжая по лесу, как будто он чего-то ждал от него. Цветы и трава были и под дубом, но он все так же, хмурясь, неподвижно, уродливо и упорно, стоял посреди их.

“Да, он прав, тысячу раз прав этот дуб, – думал князь Андрей, – пускай другие, молодые, вновь поддаются на этот обман, а мы знаем жизнь, – наша жизнь кончена!” Целый новый ряд мыслей безнадежных, но грустно-приятных в связи с этим дубом, возник в душе князя Андрея. Во время этого путешествия он как будто вновь обдумал всю свою жизнь и пришел к тому же прежнему успокоительному и безнадежному заключению, что ему начинать ничего было не надо, что он должен доживать свою жизнь, не делая зла, не тревожась и ничего не желая».

Л. Н. Толстой «Война и мир»

А. Поп пишет, что старое дерево – объект более благородный, чем сам принц в своем коронационном одеянии. Делиль в «Садах» наставляет:

«Дай древу каждому особый возраст, вид,

И расстояние меж них назначь различно.

Всегда за красоту, за стройный рост отличный.

Для одиночества деревья выбирай.

А безобразные в густой толпе скрывай.

Когда же дуб чело почтенное подъемлет,

Иль явор на холме, маститый старец, дремлет,

Из уважения по прадедам своим

Все племя одаль став, уступит место им.

Так одинокие древа в полях прекрасны».

Дуб на южном партере был не единственным. В парке сохранился другой дуб, вернее, два сросшихся дуба, стволы, которых замысловато переплелись. Он находится на границе регулярной и пейзажной частей парка. Такое сочленение двух деревьев не случайно. Подобные эффекты планировались при посадке. Эти дубы называются «Два брата», и впоследствии, рассматривая историю владельцев усадьбы, мы увидим, каким странным образом история деревьев переплетается с историей людей.

Общий план усадьбы, оставшийся практически неизмененным до сегодняшнего дня, Николай Петрович, несомненно, проектировал в союзе с профессиональным садоводом – так безукоризненно продуманы все технические моменты и учтены все особенности рельефа местности. В результате была создана цельная завершенная композиция.

В процессе работы над запрудой ручья и строительством дамбы был усовершенствован рельеф местности. Границы усадьбы оформлены обсадными аллеями и межевыми канавами. С восточной и западной границ сквозь амфитеатр аллей открываются виды на соседние луга. На восточной в композицию включен холм земляного сарая.

Эти детали представляются одними из самых интересных моментов организации усадебного комплекса. Выбирая место для усадьбы, ее строители задались определенной идеей. Скрытая в зеленых массивах от глаз стороннего наблюдателя, сама усадьба представляет прекрасную позицию для обозрения окрестностей, располагаясь на возвышенной точке. И в этом ее устройстве уже проявляются предпосылки будущих романтических впечатлений. Учитывая роль настроения в устройстве романтического парка, эти виды чудесным образом сопрягаются со временами суток. Восход солнца над лугом можно наблюдать с восточной границы усадьбы – от дома и фруктового сада, а с западной разворачивается широкая панорама на закат – солнце садится за лесом на фоне беседки у пруда или за холмы, виднеющиеся с опушки.

Возможно, здесь были павильоны, скульптуры, беседки. Несомненно, у прудов, беседки на холме, дуба, у отдельных участков парка были свои названия.

«Прежде здесь было много храмин-беседок с названиями, значение которых было особенно приятно и понятно князю. Здесь были просеки: Цесаревичей, Нелидовой, Антуанетты, Браницкой, Ожидаемого Наслаждения, Милой Тени; были дорожки Удовольствия, Жаркого Любовника, Постоянного Друга, Веселой Мысли, Прихоти, Верных Любовниц, Брата Степана, Петра Молчанова, Услаждения самого себя…»

Д. Карташов «Надеждино»

ГЛАВА V

Идеи романтизма в пейзажном парке

В бесцветный час уединенья,

Когда пустынною тропой

С живым восторгом упоенья

Ты бродишь с милою мечтой

В тени дубравы молчаливой, –

Видал ли ты, как ветр игривой

Младую веточку сорвет?

Д. Н. Веневитинов «Веточка»

Уединение в садах стало не средством углубления в суть природы, а целью и даже самоцелью: меланхолия и уныние, состояние самоуглубленности прекрасны сами по себе. Романтизм в пейзажном парке расставляет свои акценты. Природа начинает восприниматься как отражение внутренней жизни человека. Преимущественное значение получают те элементы природы и сада, которые напоминали о движении, времени, мимолетности и суетности всего в мире. В садах ценились спокойные воды (а не льющиеся водопады и фонтаны, как в садах барокко и классицизма), подчеркивалась их способность отражать мир. Вследствие культа меланхолии здесь не было уместно улыбаться и шутить. Посвященные воспоминаниям и созерцанию личных переживаний сады становятся местом исполнения особых ритуалов: рождение ребенка, встреча с друзьями, родными, первый поцелуй отмечались здесь специальными мемориалами. Не всегда восторженные чувства проявлялись в возведении фундаментальных построек и памятников: достаточно было дать аллегорическое название части парка, дереву или роще. Так, именем Керн названа легендарная аллея в Михайловском. Появляется мода вешать венки и другие предметы на деревья как символы сентиментальных чувств, и фраза А. С. Пушкина «на темну ель повесил звонкую свирель» оказывается наполнена вполне конкретным смыслом. Традиция вешать венки идет из английских романтических парков: у Делиля, всегда соединяющего поэтический образ с достоверностью факта, читаем:

«Прелестны рощицы, прекрасны лепестки:

Везде цветут цветы, везде висят венки».

Еще одним элементом нового поэтического видения мира становятся прогулки, которые тоже находят свое отражение в поэзии:

«Иду под рощею излучиной тропы,

Что шаг, то новая в глазах моих картина;

То вдруг сквозь чащу древ, мелькнет передо мной,

Как в дымке, светлая долина…»

В. А. Жуковский «Славянка»

Всевозраставшее увлечение образным и философическим «оформлением» парка иногда отодвигало на второй план композиционные задачи. Пропадало стремление к слитности всего ансамбля. Острое противостояние французских и английских парков сглаживалось. Романтическая эстетика провозглашала исторический универсализм, утверждая свободу выбора любых традиций. Появлялась мода на запущенный сад.

«Через несколько дней после чтения тетушка предложила нам всем прогулку в Михайловское. Пушкин очень обрадовался этому, и мы поехали. Погода была чудесная, лунная июльская ночь дышала прохладой и ароматом полей. Ни прежде, ни после не видала его так добродушно веселым и любезным. Он шутил без острот и сарказмов; хвалил луну, не называл ее глупою…

Приехавши в Михайловское, мы не вошли в дом, а пошли прямо в старый, запущенный сад. “Приют задумчивых дриад”с длинным аллеями старых деревьев, корни которых, сплетясь, вились по дорожкам, что заставляло меня спотыкаться, а моего спутника вздрагивать. Тетушка, приехавшая туда вслед за нами, сказала: “Mon cher Pouchkine, faites les honneurs de votre jardin a Madame” (“Мой милый Пушкин, будьте же гостеприимны и покажите госпоже ваш сад”). Он быстро подал мне руку и побежал скоро, скоро, как ученик, неожиданно получивший позволения прогуляться».

А. П. Керн «Ветроград»

В этой садово-парковой атмосфере и протекала в середине XIX века годах жизнь дворянских гнезд.

Foliant A3_corr_v1.4.qxd Foliant A3_corr_v1.4.qxd

ГЛАВА VI

Дворянское гнездо семьи Алмазовых

Семья Алмазовых владела усадьбой Золино с 1821 по 1868 года, это довольно продолжительный и показательный период в развитии усадебной культуры. Двадцатые годы – еще блестящий «золотой век», а шестидесятые уже овеяны кризисом распада помещичьей усадьбы. Поэтому и история семьи Алмазовых представляется драматическим повествованием совершенно в духе романтических настроений – от счастливых дней единения к тяжелому расставанию.

Документы на усадьбу оформлены на имя Елизаветы Александровны Алмазовой, племянницы Николая Петровича Высоцкого, дочери его брата. Последний предпочитал жить в Москве, в то время как Николай Петрович посвятил себя сельскохозяйственным занятиям.

Муж Елизаветы Александровны Петр Петрович Алмазов (17971871), прапорщик конно-егерского полка в Москве. Мать Петра Петровича – в девичестве М. Б. Голицина, отец – Николай Петрович Алмазов, бывший офицер лейб-гвардии Измайловского полка и предводитель дворянства, скончался за три года до женитьбы младшего сына, девятого ребенка в семье.

Все мужчины в семье Алмазовых были военными. Два брата Петра Петровича, Борис и Иван, погибли во время войны 1812 года. Петр Петрович и его брат Николай Петрович были офицерами конно-егерского московского полка. Сестры Алмазовы – Наталья, Варвара, Мария, Софья и Елизавета, блистали в свете, вызывая восхищение своей красотой. О Варваре, одной из сестер, в своих воспоминаниях пишет Вигель: «Варвара Петровна сияла красотой», называет ее «доброй, но нельзя сказать гениальной женщиной…»

Семья Алмазовых владела в Москве огромным земельным участком между Старой Басманной (№ 129) и Ново-Басманной улицами и имением в Смоленской губернии. Кроме того, известно, что Алмазовым принадлежали имения Алмазовка и Воронино, также располагавшиеся в Клинской губернии, как и усадьба Никольско-Золино- Никольское. Служа в конно-егерском московском полку, Петр Петрович, несомненно, принадлежал к блестящим подающим надежды офицерам высшего общества.

Молодой гвардеец, по всей видимости, был обласканным светом частым посетителем пышных балов и званых обедов.

«Бывало, он еще в постели,

Ему записочки несут:

Там будет бал, там – детский праздник.

Куда ж поскачет мой проказник?

С кого начнет он? Все равно.

Везде поспеть немудрено».

А. С. Пушкин «Евгений Онегин»

Жизнерадостный нрав Алмазова проявился в ранней женитьбе. Традиционно мужчины тогда обзаводились семьей уже в зрелом возрасте, приобретя чины, положение и состояние. Петр Петрович женится в 19 лет на своей дальней родственнице Елизавете Александровне Алмазовой.

Владения ее дяди – Кленково и Золино-Золино-Никольское располагались в непосредственном соседстве с усадьбой Алмазовых Воронино. В каком из трех имений встретились молодые люди, когда Петр Петрович, только что получивший чин прапорщика, приехал на летние каникулы в деревню? На этот вопрос нет ответа. Возможно, с детства развилась привязанность Петра Петровича и Елизаветы Александровны. Вероятна и иная фабула: роман развивался так же молниеносно, как менялась жизнь бывшего корнета. Возможно, скрытая в тени небольшого камерного парка усадьба Золино-Никольское послужила кулисами для этого романа, и на каком-нибудь фейерверке, устроенном хозяином в честь своих гостей, произошло решительное объяснение.

Затем – уединенные прогулки по саду, чтение любовных записок и долгожданные встречи в беседке у пруда, где в соответствии с литературными канонами и должны встречаться влюбленные.

Так или иначе, в 1818 году Петр Петрович и Елизавета Александровна женятся и, связанные долгом службы мужа, живут в Москве, в кругу многочисленных родственников, друзей и знакомых, ведя светский образ жизни. Уже в следующем году у них рождается сын Петр.

Перед нами счастливое семейство, не стесненное в средствах и не обремененное заботами. Три года спустя супруги Алмазовы уже ждут рождения второго ребенка, и становится очевидно, что быстро растущему семейству пора обзавестись собственным имением, где в окружении гувернеров и добрых нянь будут расти ненаглядные чада.

Забрав своих преданных дворовых слуг, овдовевший к этому времени Николай Петрович передал крепкое доходное хозяйство в руки племянницы 27 февраля 1821 года. Полгода Алмазовы обживали имение, и 21 октября, видимо, уже в Золино, у них рождается дочь Лидия.

Foliant A3_corr_v1.4.qxd Foliant A3_corr_v1.4.qxd

Год за годом, служба в Москве, лето – в имении. Так и шло бы все своим чередом, не будь пылкий нрав Петра Петровича причиной происшествия, изменившего все течение жизни семейства. Приревновав свою жену к сослуживцу, гвардейскому офицеру, он вызвал его на дуэль, которая, видимо, состоялась, так как вскоре Алмазов, гвардии штабс-капитан в отставке, покидает Москву и уезжает в Золино.

Благодаря этому не вполне житейскому эпизоду имение становится местом активной светской жизни. Не оставляя столичных привычек, Алмазовы часто принимают гостей, наведываются к соседям, сюда приезжают на отдых московские и петербургские друзья – высокие военные и гражданские чины, художники и журналисты. Есть для кого устраивать балы. Есть для чего держать штат слуг.

«Боже мой! Что за пустыня эта приемная; и не мудрено, когда она служит проходной комнатою для целой толпы слуг. Угловатый Стёпушка, моргающий из под своего галстуха, примется снимать с вас все верхние одежды, покуда Афанасий стаскивает с вас меховые сапоги; а тем временем Венцеслав, Максим, Кузьма, Веселкин, Василий, Кашан, Прошка, Антон, Тимофей и еще с десяток других разного цвета и разбора кидаются, чтобы провести вас в столовую и оттуда налево в обычную гостиную».

Мисс Вильмот «Воспоминания»

Однако этой милой блестящей семейной идиллии суждено было окончиться до срока. В семье Петра Петровича происходит несчастье: умирает дочь Лидия, а за ней и жена Елизавета Александровна.

Аллеи в поместье жены навевали Петру Петровичу воспоминания о семейных счастье и радостях прежней жизни, и, бродя по ним в одиночестве, он, несомненно, придавался меланхолическим размышлениям о непредсказуемых ударах судьбы и быстротечности жизни. Это была уже не романтическая меланхолия, приличествующая месту, а грустные размышления зрелого человека.

От второго брака с М. А. Садовниковой у Петра Петровича Алмазова рождаются сын Александр и дочь, которую так же, как и умершею первую, он окрестил Лидией.

Усадьба Золино, которой формально владели отец и сын Алмазовы, получив ее в наследство от Елизаветы Александровны, фактически стала поместьем сына, Петра Петровича Алмазова Второго, где он жил вместе со своей женой Екатериной Александровной, в девичестве Апреловой. Второй Петр Петрович, как и его отец, получил звание поручика, но, дослужившись до гвардии штабс-капитана, оставил военную службу и, поселившись в родовой усадьбе, стал губернским секретарем. В 1860 году он – коллежский регистратор, депутат  Московской удельной конторы Министерства Императорского двора, в общем, человек уважаемый.

У А. И. Куприна, автора многочисленных рассказов, посвященных жизни в дворянских поместьях, есть рассказ «Куст сирени». Случайно ли, нет, главные герои этого рассказа носят фамилию Алмазовы:

«Вера быстро выдвигала ящики столов и комодов, вытаскивала корзины и коробочки, раскрывала их и разбрасывала по полу.

Серьги… Ну, это пустяки… За них ничего не дадут… А вот это кольцо с солитером дорогое… Надо непременно выкупить… Жаль будет, если пропадет. Браслет… тоже дадут очень мало. Старинный и погнутый… Где твой серебряный портсигар, Коля?

Через пять минут все драгоценности были уложены в ридикюль. Вера, уже одетая, последний раз оглядывалась кругом, чтобы удостовериться, не забыто ли что-нибудь дома.

Едем, сказала она наконец решительно.

Но куда же мы поедем? пробовал протестовать Алмазов. Сейчас темно станет, а до моего участка почти десять верст.

Глупости… Едем!

Раньше всего Алмазовы заехали в ломбард. Видно было, что оценщик так давно привык к ежедневным зрелищам человеческих несчастий, что они вовсе не трогали его. Он так методично и долго рассматривал привезенные вещи, что Верочка начинала уже выходить из себя. Особенно обидел он ее тем, что попробовал кольцо с брильянтом кислотой и, взвесив, оценил его в три рубля.

Да ведь это настоящий брильянт, возмущалась Вера, он стоит тридцать семь рублей, и то по случаю.

Оценщик с видом усталого равнодушия закрыл глаза.

Нам это все равно-с, сударыня. Мы камней вовсе не принимаем, сказал он, бросая на чашечку весов следующую вещь, мы оцениваем только металлы-с.

Зато старинный и погнутый браслет, совершенно неожиданно для Веры, был оценен очень дорого. В общем, однако, набралось около двадцати трех рублей. Этой суммы было более чем достаточно.

Когда Алмазовы приехали к садовнику, белая петербургская ночь уже разлилась по небу и в воздухе синим молоком. Садовник, чех, маленький старичок в золотых очках, только что садился со своей семьею за ужин. Он был очень изумлен и недоволен поздним появлением заказчиков и их необычной просьбой. Вероятно, он заподозрил какую-нибудь мистификацию и на Верочкины настойчивые просьбы отвечал очень сухо:

Извините. Но я ночью не могу посылать в такую даль рабочих. Если вам угодно будет завтра утром. то я к вашим услугам.

Тогда оставалось только одно средство: рассказать садовнику подробно всю историю с злополучным пятном, и Верочка так и сделала. Садовник слушал сначала недоверчиво, почти враждебно, но когда Вера дошла до того, как у нее возникла мысль посадить куст, он сделался внимательнее и несколько раз сочувственно улыбался.

Ну, делать нечего, согласился садовник, когда Вера кончила рассказывать, - скажите, какие вам можно будет посадить кусты?

Однако из всех пород, какие были у садовника, ни одна не оказывалась подходящей: волей-неволей пришлось остановиться на кустах сирени.

Напрасно Алмазов уговаривал жену отправиться домой. Она поехала вместе с мужем за город, все время, пока сажали кусты, горячо суетилась и мешала рабочим и только тогда согласилась ехать домой, когда удостоверилась, что дерн около кустов совершенно нельзя отличить от травы, покрывавшей всю седловинку».

Если пытаться понять мироощущение обитателей усадьбы Золино этого периода, то, наверное, самым прямым источником может служить литературное творчество двоюродного брата Петра Петровича Второго, Бориса Николаевича Алмазова. Он был на восемь лет младше Петра Петровича второго, но братья, конечно, часто встречались, поскольку в дворянских семьях было принято гостить друг у друга семьями. Примкнув в 1851 году к «молодой редакции» «Москвитянина», он помещает там под псевдонимом Эраста Благонравова остроумные фельетоны и небольшие обозрения текущей журналистики. Личные качества Н. Б. Алмазова, сочетавшие дворянские представления о благородстве с образованностью и критической позицией интеллигента, по всей видимости, стали залогом его авторитета у современников. Ирония, берущая начало в столкновении высоких дворянских идеалов с реальностью, пронизывает все творческое наследие Н. Б. Алмазова. У него встречаются и стихи, посвященные усадебной тематике, в стихотворении «Гроза» он отдает дань романтическим «сверхъестественным» и мимолетным состояниям природы, что типично для садово-парковой поэзии. Но более характерны для его творчества, в отличие от поэтов первой половины XIX века, реалистические тенденции, в которых прежние романтические и поэтические переживания предстают в бытовой атмосфере, из чего и рождается «юмористический» стиль.

Петр Петрович, однако, не обладал той же жизнерадостностью, что и его брат, а скорее, унаследовал меланхолические повадки отца и любовь к сельскому уединению.

В 1869 году Золино значится в залоге в Московской сохранной казне на сумму 13863 р. 85 коп. Алмазовы получают крупную сумму денег как раз в момент рождения дочери Ольги. После смерти Петра Петровича в результате сложной финансовой операции оцененное в 21071 рубль поместье было куплено Екатериной Александровной за 9055 рублей.

О чем в действительности повествует эта история с займами? Скорее всего, о новых социально-экономических условиях, когда помещики не ограничиваются доходами с ведения сельского хозяйства, но активно вступают в нарождающиеся капиталистические отношения. Отмена крепостного права нисколько не ухудшила благосостояния хозяев усадьбы. Утвержденная по обоюдному согласию помещиками и крестьянами Уставная грамота предусматривала определение границ наделов, их площади и размещения. По просьбе крестьян Алмазовы согласились отдать им в вечное владение дополнительно 15 десятин из малоудобных земель. Но в целом по этому разделу крестьяне получают меньше земли, чем находилось у них до реформы.

Foliant A3_corr_v1.4.qxd Foliant A3_corr_v1.4.qxd

За предоставленную в их постоянное пользование землю крестьяне должны были ежегодно выплачивать по 10 рублей каждый и отрабатывать барскую повинность. В общей сложности крестьяне должны были работать на помещичьих землях 160 мужских и 120 женских дней в год. В общей сложности за пять лет Алмазовы получили выкупом с крестьян дохода в 8856 рублей. Рентабельность собственного хозяйства помещиков Алмазовых кажется недостаточно высокой.

По описи имения П. П. Алмазова 1864 года, составленной по причине его смерти, мы можем судить обо всех имевшихся в усадьбе строениях, вплоть до обстановки комнат и количества чайных чашек.

Одноэтажный дом с мезонином был невелик, в его планировке прослеживалось сильное влияние традиций классицизма. Архитектоника главного фасада восходила, по мнению специалистов, к ампирным образцам, и с некоторыми вариациями встречалась в более ранних господских домах (1820-х гг.).

«Господских строений деревянный дом в длину на 14 и в  ширину на 8 сажень на каменном фундаменте с мезонином, низ обит листовым железом, а стены тесом, крыт тесом, крыша крашенная, при доме тирраса и паратное крыльцо, и кроме того два крыльца, в доме комнат 17, окон 21 с двойными рамами, …печей голландских поливного изразца 7, простого кирпича 1, железная 1 и камин 1… в трех комнатах полы дубового паркета, а остальные досчатые не крашенные. В мезонине комнат 9 печей 4 из них изразцовых 2 и кирпичных 2. Окон 8 с двойными рамами балконов 2 со стеклянными дверьми, полы досчатые в трех комнатах крашенные».

Что же парк? На службе в Золино находятся три садовника, что невероятно много для небольшого садово-паркового комплекса усадьбы. Они получают жалованье: первый – 34 рубля, второй – 36 рублей, а третий, садовник Василий, по 6 рублей серебром в месяц. Кроме того, имеется также лесной сторож, получающий 33 рубля в месяц. Эта расточительность позволяет предположить, что парк при Алмазовых находился в хорошем состоянии, цветники были в порядке. Формировались новые прогулочные дорожки, очищались от подлеска лабиринты справа и слева от дома, в порядке поддерживались аллеи, отдельные постаревшие деревья тут же заменялись новыми.

С середины XIX века парковая культура развивается в реалистическом направлении, стремясь к простоте и правдивости, к ощущению свободы, непосредственности, к «настоящим» природным ценностям, и художественная выразительность парка воспринимается через красоту растительных группировок. Расширяется флористический состав парка, и все больше место в нем занимают цветочные композиции. В пейзажном парке в основном присутствуют зеленные газоны и группы деревьев. Цветы в них концентрируются возле дома и в местах утренних прогулок. С середины XIX века парковое искусство, отказываясь от сложных узоров партеров в стремлении к естественности, также расширяет границы цветочных вкраплений.

Но в целом парковое строительство в 60-е годы шло на убыль, и процесс исчезновения помещичьей усадьбы как явления был необратим. Многие старые усадьбы приходят в упадок и исчезают совсем.

«Лет через 50, много 70, эти усадьбы, дворянские гнезда, понемногу исчезали с лица земли, дома сгнивали или продавались на своз, каменные груды превращались в груды развалин, яблони вымирали и шли на дрова, заборы и плетни истреблялись. Одни липы росли себе на славу и теперь окруженные распаханными полями, гласят нашему ветреному племени о прежде почивших отцах и братьях».

И. С. Тургенев «Мой сосед Радилов»

Усадьбу Золино не настигло запустение, она сохранилась, пережив свой расцвет, но «дворянское гнездо» Алмазовых все же погибло.

18 ноября 1865 года дочь Петра Петровича Второго и Екатерины Александровны Ольга Алмазова скончалась от скарлатины. Оставшись одна, Екатерина Александровна через четыре года продала имение. И в этом глубоко личном трагическом расставании с усадьбой прослеживается общая тенденция времени, когда многие помещики продают свои родовые имения богатеющим промышленникам.

ГЛАВА VII

  1. 1. Ностальгия по дворянской усадьбе

во второй половине XIX века

«Является мне старый русский сад на скате

холма, освещенный лучами летнего солнца. Из-

за серебристых тополей выглядывает тесовая

крыша господского дома с тонким завитком

алого дыма над белой трубой».

И. С. Тургенев «Довольно»

Культура дворянской усадьбы не была предана забвению. На исходе ее исторического времени в широких общественных кругах возникает огромный интерес к ней, она притягивает к себе внимание не только писателей, художников и искусствоведов.

«Я думаю, что действительно путешествие по России вдвоем со мной было бы для Вас полезно; в аллеях старого деревенского сада, полного сельских благоуханий, земляники, пения птиц, дремотных солнечного света и теней; а кругом-то – двести десятин волнующей ржи, – превосходно! Невольно замираешь в каком-то неподвижном состоянии, торжественном, бесконечном и тупом, в котором соединяется в одно и то же время и жизнь, и животность, и Бог. Выходишь оттуда, как после не знаю какой мощно укрепляющей ванны, и снова вступаешь в колею, в обычную житейскую колею».

И. С. Тургенев, из письма к Г. Флоберу

В этом отрывке помещичья усадьба предстает тем местом, где открывается во всем своем противоречии русская загадочная душа. Тургенев, несомненно, считает, что, только прочувствовав поэзию старой усадьбы, можно понять Россию.

Во второй половине XIX века поэзия садов и парков находит свое отражение в живописи. У реалиста В. Поленова («Бабушкин сад», «Заросший пруд»), модерниста П. В. Кузнецова, К. А. Сомова, А. Н. Бенуа, А. Я. Головина, в элегических полотнах В. Э. Борисова-Мусатова…

И. С. Тургенев создает ставший каноническим образ «дворянского гнезда», И. Бунин воспевает «темные аллеи», в литературе этого времени становится популярной сентиментальная романтика жизни в «доме с мезонином».

Foliant A3_corr_v1.4.qxd Foliant A3_corr_v1.4.qxd

Нельзя выделить одну причину роста интереса к помещичьей усадьбе во второй половине XIX века. Интерес  возникает на стыке совершенно разных общественных, социальных, культурных явлений. Кроме ностальгии по навсегда уходящей культуре, которую остро почувствовали художники и писатели, этот интерес питали и вполне жизнеутверждающие причины.

Рост промышленных городов, их уплотнение порождают проблему отрыва городского населения от природы. Поэтому вокруг крупнейших городов, в частности Москвы, строятся многочисленные дачные поселки. Интерес к садам и паркам пробуждается в разных слоях городского населения.

В это же время усиливается интерес к теории паркостроения. Создаются всероссийские союзы, устраиваются выставки, издаются книги. Появляются новые журналы: «Вестник императорского российского общества садоводства, плодоводства и огородничества», «Прогрессивное садоводство». Издаются труды А. Регеля «Изящное садоводство и художественные сады», Р. Шредера, Н. Давыдова, К. Коха.

Дворянская усадьба становится достоянием широких общественных кругов и консервируется как продукт ушедшей культурной эпохи. Лишившись своей экономической роли, она больше не является, как ранее, средством доходов. Это предмет роскоши, требующий вложения значительных средств.

Тем не менее на примере Золино, которое с 1869 года перепродается несколько раз, мы наблюдаем значительный рост цены на дворянские усадьбы. С 1869 по 1882 годы ее стоимость выросла с 12000 рублей до 80000 рублей. Екатерина Александровна Алмазова продает оцененное по описи 1864 года в 21071 рублей имение всего за 12000 рублей. Но такая низкая цена связана с тем, что накануне продажи она закладывает имение подполковнику Войту за 7000 рублей, то есть в сумме и получается реальная стоимость имения. В 1877 году имение продано уже за 25000 рублей жене статского советника Екатерине Дмитриевне Всеволожской. Но самое невероятное увеличение стоимости имения происходит при продаже его в 1882 году Всеволожской студенту Федору Александровичу Рыжову. В этой сделке стоимость имения возрастает в 4 раза по сравнению с 1877 годом: с 25000 рублей до 80000 рублей. Видимо, в это время и происходит рост цен на имения и усадьбы, что может быть связано с распространением моды на дачный отдых, то есть у пригородных поместий появляется новая рентабельность. С другой стороны, цена предмета культа, то есть культурной ценности, имеет тенденцию расти пропорционально возрасту памятника. В 1893 году имение перешло к золотопромышленнику Дмитрию Алексеевичу Чернядеву. Из купчей видно, что из всех хозяйственных вопросов студента Федора Александровича интересуют только лошади. Продавая усадьбу через десять лет за бесценок, за 57500 рублей, что на 22500 рублей меньше покупной цены, он обговаривает право  оставить за собой из всего имущества, находящегося в усадьбе, четырех лошадей и некоторые личные вещи из господского дома.

Можно отметить абсолютное невнимание продавцов и покупателей к хозяйственной рентабельности имения. Усадьбы  второй половины XIX века больше напоминают богатые дачи. Ценится не внешний облик парка, а интимность, уют, поэтичность, бытовые удобства. Первостепенное значение приобретают своеобразие и оригинальность облика усадьбы, ее история.

Свобода для творческой фантазии садоводов и владельцев усадеб этого времени безгранична. Она не сдерживается нормативностью моды и предоставляет все возможности для реализации личных вкусов. Но они начинают проявляться в усадьбе Золино только в то время, когда ее наконец покупает крепкий и рачительный хозяин – Дмитрий Алексеевич Чернядев.

2. Буржуазный этап в развитии русской усадьбы

Дмитрий Алексеевич Чернядев, известный золотопромышленник, вышедший из сибирского купечества, потомственные почетный гражданин, знаток промышленного производства и археологии, купив усадьбу, серьезно занялся хозяйством. При нем Золино переживает новый расцвет. Именно к этому периоду относятся основные сохранившиеся в имении посадки деревьев. Дмитрий Алексеевич восстанавливает пришедший к концу века в запустение сад. Заново обсаживает въездную аллею двухрядной березовой обсадкой, подчеркивая ее живой стриженой изгородью из желтой акации. Так же оформляется аллея вдоль дороги по западной границе имения. Вновь обсаживается березами поперечная аллея при въезде. В обустройстве парка прослеживаются влияния модных тенденций. Так, следуя общему увлечению липовыми аллеями, которые становятся во второй половине XIX века одной из самых характерных черт русских садов, Дмитрий Алексеевич устраивает их по северным берегам прудов. Он также уменьшает размер северного партера за счет рядовой обсадки липами и дубами по его границам.

Композиция парка заметно меняется. Нарушается видовая перспектива, объединяющая дом, северный партер и пруды, затушевывается регулярная структура «французского» сада.

Foliant A3_corr_v1.4.qxd Foliant A3_corr_v1.4.qxd

Особенность русских липовых аллей, сделавших их своеобразным памятником русской культуры, заключается в том, что нигде в Европе липы не сажались «стеной», как они сажались в России. Тесная обсадка создавала непроницаемую тень, и, как пишет Д. С. Лихачев, «ястреб не мог камнем упасть на певчую птицу, спрятавшуюся от него среди тесных рядов лип». Липовые тенистые аллеи стали для И. А. Бунина символом русской усадьбы и частью образа России. Темные липовые аллеи – результат художественного освоения переставших поддерживаться садов в середине XIX века, к концу века липы уже сажались как элементы регулярного парка. Быстрорастущие, они имитировали историю, намекая на то, что сад родился еще в недрах регулярности середины XVIII века. В Золино этот прием привносит дух запустения, создавая эффект камерной замкнутости, и искусственно старит парк.

По тогдашней моде на экзотические растения появились здесь и две туи, обозначившие сочленение подъездной аллеи и южного партера перед домом.

В усадьбе строится оранжерея с деревянной крышей, исчезает дом садовника, вполовину, с 203 деревьев до 100, сокращается яблоневый сад, появляются дом для управляющего, дом для приезжих, ледник и птичник. В восточной части усадьбы, что рядом с фруктовым садом, наряду с оранжереей появляются две дачи.

В облике Золино проявляется влияние эстетики сада-интерьера, характерного для модернистского сознания конца XIX века, которое ценит уют и комфорт.

В таких садах, являющихся как бы продолжением дома, важными становятся не дальние виды, а камерность и интимность. Для украшения этого «внешнего интерьера» Чернядев не жалеет средств: в парке находились чугунные статуи известного скульптора-передвижника Ф. Ф. Каменского «Мальчик пастушок» и «Девочка грибница» (скульптуры Каменского были весьма известны: за «Девочку-грибницу» он в 1900 году был удостоен Большой серебряной медали на Всемирной выставке в Париже).

Несколько изменяется и сам дом. Появляется железная крыша. Балкон, выходящий в сад, укреплен чугунными стойками. В декоре фасадов использованы оштукатуренные элементы убранства: пилястры, наличники, профилирующие карнизы. В интерьерах потолки так же обработаны тянутыми карнизами, кессонами и розетками. Перед нами эклектическая архитектура, как отмечают все исследователи, с сильным влиянием позднего классицизма.

Успешный капиталист и рачительный хозяин, Чернядев тем не менее не мог надеяться на своих наследников. Ни один из двух его сыновей не мог бы взять дела в свои руки после отца. Старший сын, Дмитрий Чернядев, будучи студентом-народовольцем, за участие в сходке во время студенческих беспорядков попал в тюрьму, а затем и в ссылку. Второй сын Дмитрия Алексеевича не мог продолжить дела отца по врожденному слабоумию.

В 1916 году, предчувствуя  грядущие перемены, Чернядев продает усадьбу Золино за 100000 рублей Е. И. Курындиной и, прихватив с собой миллионное состояние, уезжает заграницу. Его жена находит приют у золинских крестьян, где и доживает свой век, а младший сын становится служкой в церкви села Кленково.

Эпилог

На этом можно закончить историю усадьбы Золино. Евдокия Ивановна Курындина, вступив во владения усадьбой в 1916 году, накануне революции, не привнесла в ее облик никаких изменений. Она лишь успела, уже после свершившейся революции, составить план имения 27 ноября 1917 года и застраховать его. В конце 30-х годов в Золино был организован Дом отдыха для рабочих фабрики «Клинволокно». Во время Великой Отечественной войны ближайшие с Золино деревни Мякинино, Напругово, Кленково стали ареной ожесточенных боев, и в усадьбе некоторое время находился госпиталь. После войны здесь разместилась неврологическая лечебница, в последствии реорганизованная в больницу № 13. Больница находилась в усадьбе Золино до 1984 года. Появившиеся за это время постройки и зеленые насаждения не могут быть рассмотрены в контексте паркового комплекса, так как не учитывали логику и семантику садово-парковой культуры.